УКРАИНА, Запорожье
ул.Чумаченко 30-б, оф.6
e-mail: info@granik.com.ua
Франция-философия мусора.

Комментарии специалистов:
Очень интересное эссе. Вопросы, которые поднимает автор, одинаково не волнуют жителей Запорожья и Лондона. Вопрос в том, что если мы не занимаемся вопросами мусора в Запорожье, то мусор начинает заниматься нами. Давайте вспомним вонь из мусоропровода, постоянные мухи, лужи в арбузный период…
В эссе много интересных цитат.
Самое главное:
I. «чистота — порядок — красота». Добавить нечего. Отходы в Запорожье должны приносить пользу. И раз совсем без мусора в Запорожье жить не получается, то надо научиться, тому, что многие жители делают и так:
-Не выкидывать бычки с балкона и машины;
-Сортировать мусор на фракции;
-Не пользоваться мусоропроводом
-Забирать мусор после пикников на природе;
-Не мыть машину во дворе;
-…и многое другое, что каждый неравнодушный житель Запорожья, которому надоели кучи мусора во дворах, добавят самостоятельно.
II. Объясняется мотивация многих наших поступков и внутренних запретов. Не позволяющей выбрасывать ненужные вещи в Запорожье: стеклянные банки, проездные билеты, обувь, фотографии и т. д.
III. «Воистину настал золотой век, если можно выбрасывать стеклянные бутылки». За что боролись, на то и напоролись. В Запорожье с мусором, вечно борются. Какие-то нужны сверхусилия, напряженность, накал. У Запорожцев с мусором явно неприязненные отношения. Они не знают, что делать с мусором в Запорожье. А ведь мусор - это товар. И если Вы отсортировали отходы, то только Вам решать, кому и за сколько продать вторресурсы. Повторяю не отдать, а продать.
С уважением директор ООО «ЭК Граник»
Геннадий Дубов
т.8(061)218-55-05, 8(050)341-99-87
g.dubov@granik.zp.ua
 
МУСОР — ЭТО ДРУГИЕ
Жерар Бертолини
В своем эссе Жерар Бертолини не предлагает строгого анализа темы отходов и не стремится поразить читателя новизной изложенных данных. Новым выглядит скорее обозначенный здесь подход к проблеме мусора как к одной из важнейших и наиболее болезненных для человеческой цивилизации. Автор — экономист и социолог, сотрудник Лаборатории анализа систем здоровья Национального центра научных исследований и университета Клода Бернара (Лион I) — делает попытку систематизировать (вернее, каталогизировать) множество фактов, свидетельствующих о восприятии разного рода отходов как на протяжении веков, так и в современном индустриальном обществе. Он легко переходит от Античности к Просвещению, от архаических и религиозных ритуалов к случаям из медицинской практики, литературе, живописи. Это обилие и разнообразие материала (некоторым образом напоминающее свалку) позволяет, по мнению Ж. Бертолини, обеспечить подход к проблеме с различных точек зрения, «перейти от скатологии к эсхатологии». В итоге складывается любопытная картина, так сказать, «герменевтики мусора», написанная в социально-антропологическом, психологическом и отчасти публицистическом ключе.
В понятие «отходов» Бертолини включает как экскременты и другие телесные выделения, так и бытовой мусор, промышленные отходы, а также трупы. Последняя категория «объектов», способная шокировать читателя, привлекается на основании ассоциативной связи между отходами и болезнью, смертью. Ссылаясь на доклад, представленный в 1978 году Министерству качества жизни Центром изучения и исследования французской литературы (Лилль) [1] , автор настаивает на параллелизме в способах «утилизации» мусора и «человеческих отходов»: гроб — мусорный бак, катафалк — мусоровоз, погребение — вывоз на свалку или захоронение; кремация — сжигание; банк органов для пересадки, извлеченных из трупа, — раздельный сбор отходов; каннибализм — рециклинг; бальзамирование — мусор, превращенный в произведение искусства.
Архетипом отходов являются экскременты: о них принято говорить обиняками и перифразами, они несут в себе отталкивающую, обсценную семантику. Между тем, по известному наблюдению Фрейда, ребенок в первые годы жизни не испытывает ни малейшего отвращения к своим экскрементам: напротив, он гордится ими и использует их для самоутверждения в глазах взрослых [2] . Поэтому интерес к скотологии в современной культуре связывается с детством, пороком и, в пределе, психическим расстройством. В подобных условиях наука, по мнению автора (который, в свою очередь, ссылается на Д. Лапорта [3] ), не имела возможности заниматься этими запретными аспектами человеческой жизни. Более того, такие дисциплины, как психология и психиатрия, социология, этнология, антропология, по роду своей деятельности, прикасающиеся к этой тематике, считаются не только «неточными», но даже отчасти «нечистыми» науками — по сравнению с науками «чистыми», т. е. якобы свободными от идеологической нагрузки; их научный статус постоянно ставится под вопрос. «Секреция» всегда связана с «секретом»: культура требует скрывать выделения; «разоблачением», эксгумацией всего тайного, отторгаемого сознанием, занимается психоанализ. Сам по себе мусор не является обсценным, он им становится в системе данной культуры. Подсознание — это своего рода мусорный бак души.
Если перейти от человеческого тела с его secreta к телу социальному, то здесь отходы выступают изнанкой прогресса, роста производительности. Одновременно они выполняют своего рода пограничную функцию: они возникают на «периферии» как тела, так и населенных пунктов, где обычно размещаются свалки и обитают маргиналы. Например, в странах Магриба бидонвили, улицы которых всегда чисто выметены, окружены по периметру стеной отбросов, которая заменяет собой колючую проволоку. По мере развития цивилизации отходы вытесняются все дальше и дальше — за границы государств и даже самой нашей планеты. Неудивительно, что большинство психических расстройств и навязчивых состояний (характерных, согласно доктору Сотро, для 2% населения Франции [4] ) так или иначе связаны с боязнью отбросов и стремлением к чистоте.
Бертолини пытается установить истоки этой болезни, выяснить, почему вполне естественные продукты человеческой жизнедеятельности вызывают фобию. Он исходит из постулата, заставляющего вспомнить профессора Преображенского («разруха не в клозетах, а в головах»): отбросы возникают в сознании, представление о них отсылает к воспитанию, опыту, системе социальных ценностей. Личная гигиена неразрывно связана с гигиеной социальной и моральной. Отношение к отбросам колеблется от отвращения (наиболее частая реакция) до притяжения (отклонения от культурных норм). Среди социальных синдромов, по мнению автора, особое место занимает Nimby, акроним американского происхождения (Not in my backyard), означающий несогласие населения на строительство производств по переработке отходов в ближайшем соседстве с жильем.
Бертолини дает краткий исторический очерк того негативного восприятия отбросов, которое в конечном счете стало отождествляться с культурой. Если в Средние века отходы (в первую очередь органические) весьма ценились, причем не только в сельской местности, но и в городах, то к последней трети XIX века, когда префектом департамента Сены стал Эжен Осман, столица стала следовать тройному принципу «чистота — порядок — красота», после чего эту концепцию переняла провинция. Одновременно складывается дискурс, в рамках которого деревня становится символом грязи; его подкрепляет «ужас буржуа перед естеством» [5] , прежде всего телом, половыми органами, «низменными» физиологическими функциями. Подобно тому как отбросы превратились в «не-город», телесные выделения (даже собственные) воспринимались как «не-я». Наступает «пастеровская» эра — эпоха гигиены, когда в сознание общества, охваченного страхом перед микробами [6] , внедряется образ обезвреженного, «пастеризованного» мира. Именно тогда в санитарных целях создаются герметичные отстойники для экскрементов, а затем и канализация.
Так отбросы вписываются в мир ночи: возникает образ канализации как потаенного подземного города, который вскоре будут разрабатывать создатели комиксов и мультфильмов (и который, добавим, до сих пор будоражит воображение горожан не только во Франции). Мусорщики, дворники, могильщики превращаются в тружеников тьмы; отходы помещают в мусорные ведра с крышками, пакуют в закрытые мешки и вывозят «с глаз долой». В Париже конца XIX века в буржуазных семьях все, связанное с «коммунальными услугами» (помои, твердый мусор и пр.) выносится на задворки, чтобы выходящие на проспект фасады зданий оставались чистыми и красивыми. Неимущие классы рассматривают как источник заразы (а значит, опасности). По выражению А. Корбена, чтобы социальная пирамида перестала внушать тревогу, следует «очистить бедняка от грязи и запаха». В конечном счете рабочих выселят в предместья Парижа («красный пояс»): страх перед микробами неотделим от страха перед беспорядками [7] , грязь превращается в подрывной элемент, связывается с анархией. В XIX веке некоторые предлагали возложить уборку улиц и вывоз мусора на бродяг и нищих, чтобы одновременно избавить «чистое» общество от двух зол [8] .
Впрочем, презрение к отбросам и мусору переносилось на фигуру мусорщика еще в древности: в Древнем Риме раб, в чьи обязанности входил вынос ночного горшка (lasanophorus), занимал низшее положение среди прислуги, а в Индии чистильщик отхожих мест и дворник принадлежат к касте неприкасаемых. Во многих странах эти задачи возлагаются на этнические меньшинства: так, в Каире, где подавляющее большинство составляют мусульмане, уборкой отбросов занимаются христиане-копты. Это негативное отношение заставляет современных французских мусорщиков модифицировать образ традиционного дворника с зеленой метлой: ему на смену приходят «легкие моторизированные бригады» на мопедах. На улицах Парижа давно стали привычными маленькие юркие машины, борющиеся с застарелой проблемой — собачьим пометом на тротуарах [9] . Помет, собранный таким способом, можно считать поистине золотым — так дорого он обходится городу…
Отбросы — это не только грязь, но и запах. Уже в 1185 году французский король Филипп Август, которого донимала доносившаяся с парижских улиц вонь, повелел замостить мостовые, прилегающие к дворцу, и содержать их в чистоте. Королевский нос положил начало наступлению на грязь и запахи в столице. «Дезодоризация» публичного пространства, «глубокое изменение антропологической природы», рецептивных и символических систем превратило современных людей в «существ, нетерпимых ко всему, что нарушает их ольфактивный покой». Буржуазная среда не допускает сильных запахов, носителями которых выступают крестьяне, пролетарии, бедняки, а также негры, эскимосы и проч. Само обоняние ассоциируется с животным началом: это чувство, связанное с вожделением, аппетитом, инстинктом, и его следует подавлять (ныне это отношение переносится и на слишком сильный запах духов). Даже урны и мусорные баки должны хорошо пахнуть: в наиболее сложные из них сегодня встраивают специальные карманы с ароматическими веществами.
Поскольку в современном обществе грязное тело и телесные выделения (моча, слюна, менструальная кровь и особенно пот) вызывают отвращение, это приводит к навязчивым состояниям, выражающимся в бесконечном мытье, способном вызывать дерматозы, а также в боязни прикосновения, телесного контакта. Особенно часто оно встречается у женщин, заключая в себе оттенок нарциссизма, а порой и мазохизма. Большую роль здесь сыграли религиозные нормы и запреты: грязь ассоциируется с грехом (достаточно вспомнить леди Макбет или Понтия Пилата; еще более жесткие правила гигиены существуют в исламе и индуизме). Все, что прилипает к телу и одежде, ощущается как опасность: оно противоречит потребности четко отделять «я» от «не-я». Это представление о чистоте переносится и на жилье: немало людей уделяют массу времени уборке, мытью раковин и особенно унитазов. Со времен Монтеня женщина в общественном сознании предстает Золушкой или Белоснежкой. «[Чистота] тиранит, обязывает… Она занимает ум и руки, требует придирчивости и тщательности, перфекционизма… Когда ей научишься, она прилипает к коже, словно врожденное естество», — цитирует автор Женевьеву Эллер [10] . У чистоты есть излюбленный цвет — белый, цвет девственности и хирургии, который из поколения в поколение преобладает в ванной, на кухне, в постельном белье, т. е. во всем, что, по замечанию Бодрийяра [11] , находится в непосредственной близости к телу, прилегает к нему и служит его продолжением.
Чистота — это не только отсутствие грязи и запаха, но и порядок, выраженный формулой «место для каждой вещи и каждая вещь на своем месте» (примерно такой же принцип проповедуют слоганы ИКЕА), — формулой, которая, по мнению Бертолини, напрямую связана с системой Тейлора. Согласно определению грязи, предложенному Мери Дуглас [12] , понятие «отбросы» в конечном счете означает продукт, находящийся не на своем месте и отнесенный к категории «дурных объектов». По отношению к стройной системе упорядоченных предметов отбросы — это свободный электрон, нечто совершенно чудовищное; в современном сознании они, в сущности, обозначаются метонимически: «мусор есть то, что бросают в мусорную корзину».
В пределе, «совершенный» человек — это человек без каких-либо отходов, в том числе без экскрементов. Ссылаясь на Итало Кальвино, Бертолини толкует ритуал выноса мусорного ведра как аналогию акта испражнения, который, очищая организм, на миг возвращает человека к собственному «чистому я». С этим представлением связан ряд навязчивых состояний, приводящих к отказу от пищи — анорексии. Анорексия отчасти сближается с аскетизмом, постом, позволяющим очистить организм от «шлаков». Аналогичным образом экологи призывают общество если не полностью сократить бытовые и промышленные отходы, то по крайней мере свести их к минимуму. Но здесь встает другая проблема: если анорексия способна привести к смерти, поскольку человек неспособен оторваться от плоти и стать «чистым духом», то общество без отбросов, заключающих в себе память о производстве и потреблении, утратило бы историю, а значит, и способность к развитию. Сейчас же наблюдается обратный процесс: в то время как человеческая смерть стала запретной, табуированной (мертвых удаляют из поля зрения живых), а медицина и новые технологии борются за то, чтобы обеспечить человеку бессмертие, срок службы предметов стремительно сокращается. Более того, нередко упаковка служит куда дольше, чем ее содержимое, что естественным образом ставит проблему переработки отходов.
Простейшим способом обращения с отходами являются свалки. Рассуждая о них, Бертолини, среди прочего, отмечает психологическую роль разного рода углублений и полостей, как природных, так и рукотворных («дыра притягивает нечистоты»). Тем самым свалка, помимо иных негативных значений, соотносится в сознании с женским началом: сама их публичность носит отчасти тот же смысл, в каком говорят о публичной женщине. Напротив, сжигание отходов — их «быстрая смерть» (как и кремация мертвых тел, в отличие от обычного захоронения) — связывается с началом мужским, с новыми технологиями, точными науками. Роль огня, уничтожающего мусор, в данном случае двойственна: это и очищающий и возрождающий огонь, и дым, который служит источником вредных веществ, пыли, тяжелых металлов, диоксинов и т. п. Последние особенно опасны: их токсичность и способность накапливаться в организме вызвали в ряде стран настоящую «диоксинофобию». «Гони мусор в дверь, он влетит в окно», — резюмирует автор.
До сих пор речь шла о негативном восприятии отходов; однако в современном мире наблюдаются и противоположные тенденции. Подобно тому как для ребенка задержка испражнения может служить источником удовольствия, утверждения своего «я», в обществе существуют религиозные и культурные запреты, связанные с мусором (например, нельзя выбрасывать хлеб или книги). Кроме того, почти в каждом человеке присутствует тяга к «тезауризации», внутренний запрет, не позволяющий выбрасывать ненужные вещи: стеклянные банки, проездные билеты, обувь, фотографии и т. д. (Подобно животным, помечающим пространство своего обитания, многие люди, по мысли Мишеля Серра [13] , пачкают принадлежащие им вещи в знак обозначения своей собственности.) Привязанность к вещам носит аффективный характер, иногда доходя до фетишизма: романтики и люди, склонные к ностальгии, — всегда коллекционеры. Однако, в отличие от настоящего коллекционера, такой «собиратель» может хранить самые разные вещи, подчас отвратительные в глазах окружающих. В качестве примера Бертолини приводит случай, когда пожарные и муниципальные службы города Ажена в течение восьми часов вывозили 26 кубометров нечистот, уместившихся в квартире, где обитала семья из четырех человек. Подобные практики, как правило, характерны для одиноких людей, пытающихся таким способом заполнить пустоту, отсутствие родственных и/или социальных связей и привязанностей. Обычно этому сопутствуют другие навязчивые состояния: патологическая страсть к порядку, страх выбросить что-либо по ошибке или боязнь что-нибудь забыть. Накопление означает отсутствие отбора; но, как ни парадоксально, человек, стремящийся помнить все, неспособен вспомнить самого себя: память требует иерархизации следов прошлого, отсеивания мелочей, а значит, подобно памяти компьютера, нуждается в периодической очистке. Рождение лозунга «все на помойку» (получившего распространение в Париже с конца XVIII века) вызвало у многих негативную реакцию: например, Виктор Гюго с помощью арифметических расчетов доказывал, что подобное отношение к отходам является расточительством.
Еще одна группа патологий, личных и социальных, связана с неумеренным потреблением. Аналогом булимии, возникающей при депрессивных состояниях, на коллективном уровне служит «покупательская лихорадка», прекрасно вписывающаяся в систему общества потребления: и то и другое навязчивое состояние является средством самоутешения. Подобно тому как люди, страдающие булимией, тайком вызывают у себя рвоту, «патологические» покупатели часто стыдятся купленных вещей и прячут их или стремятся от них избавиться. Но одновременно отходы приносят радость — это «излишек», знак полнокровной, обеспеченной жизни. «Воистину настал золотой век, если можно выбрасывать стеклянные бутылки», — иронически утверждает Бодрийяр [14] . Упаковка, прежде всего пластиковая, приобрела не меньшее значение, нежели продукт, который она облекает. Пластик, податливый и полиморфный, стал символом общества потребления: он — символический субститут экскрементов, лишенных запаха и грязи. Человек превращается в анус современной системы производства: подобно врачу, ставящему диагноз по анализу кала и мочи больного, сегодняшние специалисты по маркетингу изучают содержимое мусорных контейнеров и урн. Поэтому свойственную некоторым людям тягу к разрушению вещей можно трактовать как знак протеста против всевластия предметов. С 1960 года представитель «нового реализма» Сезар стал выставлять спрессованные автомобили, затем ящики, коробки и другие вещи, вплоть до предметов роскоши.
«Художественное» претворение мусора и иных отходов занимает в книге Бертолини одно из центральных мест. Это естественно: рассматривая характерную для последнего времени тенденцию к преступанию общепринятых границ культуры, автор не может не уделять особого внимания искусству, в котором это стремление получает высшее, законченное выражение. Подобно детям, обожающим грязь, художники претворяют отходы в эстетические объекты, прославляют их, извлекая из «сора» поэзию или иронию. Творчество предполагает новый взгляд на самые низкие, привычные вещи. Рембрандт говорил, что находит рубины и изумруды в куче навоза, Ван Гог считал, что куча мусора прекрасна. «Новые реалисты» (Кляйн, Арман, Дюфрен, Дешан) осуществляют «поэтический рециклинг городской, индустриальной, рекламной реальности». В том же ключе можно рассматривать произведения некоторых писателей, от Рабле до Гюисманса и Сартра. Мусор у них играет роль шута, дурака при короле, позволяя хотя бы на время уйти от установленного порядка, заклясть собственные страхи и, подобно колдуну, преодолеть социальные и культурные запреты. Любопытно, что, по мысли автора, даже приверженность к «секонд-хенду» (т. е. к одной из форм вторичной утилизации отходов) обличает в человеке склонность к оригинальности, артистическому подходу к жизни. Если для большинства — по крайней мере, для людей из обеспеченной среды — одежда, принадлежавшая чужим, неизвестным (и, быть может, больным), зачастую вызывает чувство брезгливости, а ее покупка ассоциируется с нищетой, то некоторые видят в ней один из способов самовыражения, утверждения своей индивидуальности.
Предельным случаем творческой утилизации отходов можно считать эстетизацию экскрементов. Конечно, подобное восприятие материала, вызывающего наибольшее отторжение в современной культуре, восходит своими корнями к архаическим ритуалам глубокой древности: у римлян и египтян существовал бог нечистот; в культе Бельфагора, существовавшем у израильтян и моавитян, верующие отправляли естественные нужды перед алтарем, принося свои испражнения в дар божеству. Экскременты использовались в медицине, при изготовлении амулетов и талисманов, любовных приворотов, в магии и колдовстве. Они связывались с удачей и богатством; до сих пор сохранилось поверье, что человеку, нечаянно наступившему в собачий кал, обязательно повезет. Более того, начиная с Людовика XIII у французских королей вошло в обычай принимать просителей на стульчаке. По мнению Д. Лапорта, «обнажение государя… прежде всего добавляет великолепия трону: это словно ослепительный театр, подавляющий своей роскошью подданных, стоящих на коленях или склонившихся к земле в ожидании дерьма». В этом контексте можно рассматривать и произведения современных художников, так или иначе связанные с этой «мягкой материей». В 1964 году Сэм Гудмен выставил в Галерее Гертруды Стайн в Нью-Йорке увеличенные муляжи экскрементов, а англичанин Марк Куин в 1997 году представил публике «Голову из дерьма», наполнив собственными испражнениями муляж своей головы. Нарочито отталкивающими произведениями художники «сводят счеты» с современной цивилизацией, помешанной на чистоте. Однако, отмечает Бертолини, от частого повторения это искусство утрачивает провокативный характер: «анальное становится банальным».
Завершая «литературный рециклинг» столь многообразного материала, автор формулирует основную задачу своей книги: показать, что «абсолютных» отходов не существует. Несмотря на то что у многих людей мусор вызывает реакцию отторжения или даже фобию, другие, напротив, испытывают к нему влечение (иногда патологическое); и та и другая эмоция обусловлены устойчивыми социокультурными конвенциями. Если, например, согласно классическим канонам, прекрасное связывается с представлением о молодости, гладкости и полноте, а старость с ее признаками увядания, морщинами и складками списывается в «отходы», то существует и возможность иной эстетики, наделяющей красотой все ветхое, полое, сморщенное. Некогда старики считались красивыми, ибо богатый жизненный опыт и мудрость приближал их к богу. Стремление к чистоте также относительно и имеет свои пределы: так, безвредные по прежним стандартам промышленные выбросы сегодня (особенно в связи с открытием диоксинов) рассматриваются как «грязные». Сложившаяся в нашем сознании устойчивая связь между чистотой и незапятнанностью души также неоднозначна. Бертолини цитирует слова Янкелевича: «Вы совершенны: главное, не двигайтесь, вы все испортите; на вас нет ни пятнышка — осторожно! Вам нельзя больше ни говорить, ни дышать, стоит даже перестать думать, если не хотите запятнать прозрачный хрусталь души… Полный паралич: вот кара, уготованная тем, кто надеется поддерживать в себе состояние совершенной моральной асептики. Пристрастие к пуризму есть страх перед Другим, отказ от всякого становления» [15] . Любые границы между приличием и неприличием, здоровым и нездоровым относительны: норма всегда может быть оспорена, тем более что между нею и областью «ненормального» лежит широкая пограничная полоса, где располагается все нетрадиционное, оригинальное, странное, эксцентрическое, экстравагантное.
Бертолини призывает своих читателей отказаться от стереотипного восприятия отходов. Скрывая и отвергая их, общество порождает фобии и патологии. Задача эта представляется важной прежде всего потому, что «проблема отбросов составляет сердцевину диалектических отношений “я” и “не-я”». Вслед за Сартром, произнесшим знаменитую фразу «ад — это другие», автор эссе постулирует: «мусор — это другие». Для того чтобы перешагнуть пропасть, отделяющую «я» от «других», следует совершить «психологическую реапроприацию» отходов, средоточия «не-я». Бертолини не предлагает готовых рецептов для излечения общества, которое, стремясь к недостижимым «нулевым отходам» (zero waste), страдает от различных скрытых неврозов и чувства вины. Правда, он отмечает некоторые позитивные факторы, способствующие преодолению этих социальных недугов. К их числу, среди прочего, относится раздельный сбор мусора. По его мнению, этот сравнительно новый способ утилизации отходов выполняет существенную психологическую функцию. С одной стороны, он вписывается в сложившиеся негативные представления об отбросах: «чистые и сухие» бутылки и банки тщательно прячутся, пакуются в непрозрачные мешки, а продукты, полученные в результате вторичной переработки отходов, по-прежнему воспринимаются современным человеком как нечто более низкое, нежели первичный продукт — как его эрзац, субститут. Но, с другой стороны, раздельный сбор мусора позволяет личности, испытывающей комплекс вины из-за производимых ею отходов, дальнейшей судьбой которых вынуждены заниматься другие люди, «искупить» эту вину посильным полезным поступком. Кроме того, сортируя мусор, человек получает возможность, во-первых, «взглянуть в лицо» собственным отходам, а во-вторых, ощутить себя частью коллектива, действующего во благо современного и будущего человечества.
По словам Бертолини, он не подменяет врачей и не предлагает лекарств, но намечает пути коллективной терапии, способной помочь обществу, для которого отбросы стали своего рода болезнью.
ИринаСтафф

 
Bertolini G. Le d?chet, c’est les autres. Ramonville Saint-Agne: Editions ?r?s, 2006.
[1] CEREL (Lille). Le syst?me de repr?sentation des d?chets solides et de la pollution. Rapport au minist?re de la Qualit? de la vie. 1978.
[2] ФрейдЗ. Введениевпсихоанализ. Лекция 13.
[3] Laporte D. Histoire de la merde. Paris: Bourgois, 1978.
[4] Sauteraud A. Je ne peux pas m’arr?ter de laver, v?rifier, compter. Mieux vivre avec un TOC. Paris: Jacob, 2002.
[5] Guerrand R. H. Les lieux. Histoire des commodit?s. Paris: La D?couverte, 1985.
[6] См. известнуюработуА. Корбена: Corbin A. Le miasme et la jonquille. L’odorat et l’imaginaire social, XVIIIe et XIXe si?cles. Paris: Aubier, 1982.
[7] Heller G. Propre en ordre. Habitation et vie domestique, 1850—1930: l’exemple vaudois. Lausanne: En Bas, 1979.
[8] За эту меру, отмечает Бертолини, выступал еще Лавуазье, приводивший в качестве примера чистого города Берн: «Каждое утро каторжники, прикованные к дышлу, тянут по улицам большие четырехколесные повозки; к тому же дышлу более длинными и легкими цепями прикованы осужденные женщины; половина этих женщин метет улицы, вторая грузит нечистоты в повозку» (р. 25—26).
[9] Для справки: в Париже собак запрещено выгуливать в общественных скверах (кроме специально оборудованных площадок), при этом хозяева далеко не всегда убирают «продукты жизнедеятельности» своих питомцев с тротуаров.
[10] Heller G. Указ. соч.
[11] Baudrillard J. Le syst?me des objets. Paris: Gallimard, 1968.
[12] Douglas M. Purity and Danger: The Analysis of the Concepts of Pollution and Taboo. N. Y.: Praeger, 1966.
[13] Serres M. Le contrat naturel. Paris: Bourin, 1990.
[14] Baudrillard J. La Soci?t? de consommation. Paris: Gallimard, 1970 (рус. пер. см.: Бодрийяр Ж. Общество потребления. Его мифы и структуры / Пер. с франц. Е. Самарской. М.: Республика, 2006).
[15] Jank?l?vitch V. Le pur et l’impur (1960). Paris: Flammarion, 1978.
 
 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить